I. В роли царского курьера

Путешествие начиналось в Москве, на Ярославском вокзале. Мне полагалась нижняя полка в двухместном купе, так называемый мягкий вагон. В Советском Союзе все равны, поэтому разделение вагонов на первый и второй классы отменено. Вагоны называются мягкими и купейными. Названия  соответствуют характеру лежания:   в купейном  вагоне лежать очень жестко, в мягком-не очень.

Первый, простите, мягкий класс выдержан в несколько  барском стиле -  изобилуют латунные побрякушки и запыленный плюш.    Жесткий вагон - победнее, попроще, и купе в нем предназначено для четырех человек.

Мое купе было  уютным и симпатичным. Желтые занавески, коврик на полу, две полки, из коих нижняя днем предназначалась для сидения,   у окна -удобное плюшевое кресло, зачем-то прикрытое белым чехлом.  Между креслом и кроватью- столик с массивной бронзовой лампой и двумя чайными стаканами, лестничка на верхнюю полку,  зеркальная дверь в умывальник, который мы будем делить с соседним купе.

Поезд отходил в пять минут одиннадцатого. Без десяти десять сидел я одиноко,  с нарастающим интересом ожидая попутчика. Смесь полов в купе является обычным делом,  и мне вдруг   представлялось, что  моей попутчицей окажется   Бриджит Бардо -   может  ей вздумалось нынче бороться за сохранность сибирских медведей.

В качестве справочника я взял с собой  книгу   о Транссибирской железной дороге, и  как раз сейчас читал главу о приключениях царского курьера Михаила Строгова. "На станции вошли новые пассажиры, среди них юная девушка, которая остановилась у двери купе Строгова." Те, кто читал книгу, конечно помнят, что девушку звали Надей, и что последняя  глава заканчивалась свадьбой.

"Шаль частично скрывала ее пышные золотистые волосы, взгляд темных, бархатных глаз был необыкновенно мягким, что так гармонировало с ее бледным, тонко очерченным лицом, прямым носиком и чувственно трепещущими ноздрями."

Внезапно я почувствовал, что кто-то остановился у двери моего купе. Я поднял глаза: да, это была она, Надя. Вне всяких сомнений, она. Волосы были золотистыми, глаза-темными, взгляд мягким или возможно испуганным. Она была бледна. Насколько чувственно трепетали   ноздри, я не разглядел.  А как собственно вообще выглядят "чувственные" ноздри?  Как у кролика?

 Я человек воспитанный, поэтому, поднявшись, начал представляться:
- Май нэйм из Стрё... Строгофф, - сказал я. - По... Михаил Строгофф...
- Сан Диего, - неуверенно произнесла она, - Сан Диего, операция...
- Ага,- подумал я, - операция "Сан Диего". Сан Диего - в Америке. Должно быть, она Президентский курьер.

Позади нее остановился мужчина. В каждой руке он держал по чемодану и еще большую сумку подмышкой. Он сказал что-то Наде на непонятном мне языке, очевидно по-русски. Мне показалось, что она побледнела еще больше. Он угрожает? Может быть он из тайной полиции?

Надя ответила что-то, и они удалились. Увел, подумал я. Должен ли я вмешаться? От  этой идеи  я отказался сразу: он был крупнее меня и явно покрепче.

Я снова уселся и продолжил чтение о храбром царском курьере. Но вскоре они вернулись, только теперь в дверном проеме стоял он,  а она позади.

- Мистер Строгофф, - сказал мужчина по-английски. - Это - моя жена, - он показал на Надю, - она не говорит по-английски. Она только что перенесла серьезную операцию. Видите, она до сих пор бледная и худая. Мы работали на русском корабле. Она - стюардессой, а я механиком. Корабль проводил научный поиск у берегов США, когда она заболела. На американском вертолете ее доставили в больницу Сан Диего, где и прооперировали.

- Взгляните! - И он показал мне две вырезки из Сан-Диегской газеты, где красочно описывалось спасение американским вертолетом молодой, красивой, тяжело больной  русской женщины.
 - Я тоже был на берегу, пока ее не выписали, а теперь мы едем домой. У моей жены билет в Ваше купе, на верхнюю полку... Не могли бы Вы...
- Конечно, конечно, - прервал его я, - Конечно мы обменяемся местами. Я прекрасно понимаю, что не годится слабой после операции женщине карабкаться наверх. Конечно, она ляжет здесь, а я наверху.
- Это очень любезно с вашей стороны, мистер Строгофф, - сказал он.
- Стрёйер, - поправил я, - не Строгофф.
- Да? Ну извините. Но, мистер Стро... Стрёйер, - продолжал он,- это не совсем то, чего бы мы хотели. У меня билет в соседнее купе, и я  делю его с мужчиной, который так же, как и вы, занимает нижнее место. Мы спросили, не согласится ли он поменяться с моей женой и занять ее верхнюю полку в вашем купе, но он наотрез отказался. Вы понимаете, что мы с женой  хотели бы   ехать в одном купе, так не согласитесь ли Вы поменяться местом со мной?
- Ответьте мне только на один вопрос: Вашу жену зовут Надя? - спросил я.
- Ее имя Людмила, - сказал он.
- В таком случае мы меняемся.

И в этот  момент поезд тронулся.

II. Опасное для усов путешествие

Как уже было сказано выше, я не смог разделить купе с Надей, поскольку ее звали Людмила, и она имела при себе  мужа.

Мой новый попутчик оказался пожилым русским. Я попробовал было разговорить его, но из этого ничего не вышло, так как он говорил только по-русски, что мне абсолютно недоступно. Правда, с помощью карты я сумел выяснить, что он едет в Новосибирск. Это крупнейший город Сибири с миллионным населением.

Что он не станет ехать до конца, было вполне объяснимо: только сумасшедший иностранец захочет провести целую неделю в поезде, даже мягком, если это же расстояние можно преодолеть на самолете за день, причем почти за ту же цену. Кстати, в этом длинном поезде имелись только мягкие вагоны, а русские почему-то предпочитают неудобные жесткие, хотя разница в цене, на мой взгляд, невелика.

Жесткие вагоны особенно неудобны в санитарном отношении и особенно по утрам, когда все пассажиры с полотенцами и зубными щетками толпятся у двух вагонных туалетов. Зато в мягких вагонах  на четырех человек приходится великолепная туалетная комната, расположенная между двух купе, с одним единственным неудобством: свет в ней загорается лишь вечером и ночью, а окна не прорубили. Так что процесс бритья днем проходит почти в полной темноте, что довольно опасно для фасона усов.

Через полчаса после отъезда зашел кондуктор и предложил чай. У нас два проводника: мужчина и женщина. Равенство полов в русских мягких вагонах соблюдается лучше, чем в шведском Риксдаге или среди редакторов Дагенс Нюхетер.

Оба были, мягко говоря, толстоваты, особенно женщина. Когда она шла по вагону, то, чтобы не застрять, держала руки вытянутыми вперед. Раз в день они пылесосили вагон и кипятили чай в угольном самоваре, расположенном возле их купе (куча угля  лежала на полу), открывали дверь и протирали поручни на остановках, чтобы пассажиры, решившие поразмяться, не вымазывали руки, опускаясь или поднимаясь в вагон.

Разговор с моим русским попутчиком не задался сначала, а потом и вовсе заглох. Он углубился в "Правду", я смотрел в окно. Панорама не вызывала восхищения. Унылые пригороды с покосившимися, облезлыми избами. Но после часа езды деревни сменились березово-сосновым лесом. И  следа не было заметно от прошлогодних лесных пожаров.

Снова пришел кондуктор. Он сказал что-то, чего я не понял. И показал на мой стакан.
- Ага, он интересуется, понравился ли мне чай, - подумал я и энергично закивал:
- Да, да!
Он забрал пустой стакан и вскоре вернулся с новым.

Я записал в моем блокноте, что сервис в русских поездах намного превосходит шведский:  чаю здесь предлагают сколько угодно. Эту строчку я вычеркнул в последний день путешествия, когда получил счет...

После второго стакана я  познакомился с Юраном и Биргиттой.  Как вы можете судить по именам, они были шведами и ехали в соседнем купе. Они ехали в Японию, и, поскольку были любителями приключений,  выбрали Транссибирскую магистраль.  Я предложил исследовать вероятность приключений в вагоне-ресторане, тем более, что приближалось время обеда.

Когда мы пришли, ресторан был почти полон. Он будет для нас вторым домом во время долгого путешествия, и мы полюбим двух толстых официанток, обслуживающих нас. Несмотря на то, что рабочий день у них продолжался с раннего утра до позднего вечера, "Мадам", как мы окрестили первую, была всегда веселой, а "Сестрица", хотя и бурчала постоянно себе под нос что-то сердитое, была мила и добра. И если когда-то кто-то в Советском Союзе действительно заслуживал звания "Герой Труда" с портретом на вагонной стене, то, конечно,  эти две восхитительные женщины. Хотя меня не удивило бы, если бы первой в очереди на награждение оказалась бригадир поезда.

Мы увидели ее вскоре после прибытия в вагон-ресторан. Некий русский получил отказ в дальнейшей подаче, поскольку  уже находился   в состоянии сверхподдачи. Его громкое недовольство было решительно и стремительно прекращено железной рукой бригадирши: она выбросила его из ресторана с помощью одного захвата по системе дзюдо.

Это была железная женщина. Впервые я увидел ее улыбку на пятый день путешествия. Было похоже, что кто-то приоткрыл крышку гроба.

Мы получили суп и бифштекс с яйцом, запили все это пивом, а также встретили Юнгве, который, как выяснилось,  тоже был нашим соседом по вагону. Парень скопил небольшие деньги  и надеялся увидеть большую часть Дальнего Востока до того, как они кончатся.

Таким образом, в нашем вагоне образовалась маленькая шведская колония, а всего иностранцев было семеро: кроме нас четверых еще ирландка, японец и латиноамериканец.

III. Об опасности  следовать добрым советам

Я не хочу выступать с неподтвержденными утверждениями и далек от мысли делать общие выводы из отдельных фактов, но у меня сложилось впечатление, что русские, путешествующие по Транссибирской магистрали, ужасно страдают от жажды. Заказать в вагон-ресторане два пива к супу и два ко второму блюду - обычное дело. Причем это были не маленькие шведские бутылочки, а внушительные поллитровки.

 А когда заканчивался ужин, пассажир отправлялся в свое купе с  полной охапкой пива, чтобы прикончив его там, немедленно пуститься в путь за новой порцией. Словом, полноводный поток жаждущих все время находился в движении к ресторану и обратно. Невкусность ресторанных блюд возмещалась их скромным объемом, так что обедающий оставался доволен.

Да, суп был наваристым, и создавалось впечатление, что он становился все наваристее день ото дня. Мне кажется, я обнаружил причину этого.  Для того, чтобы попасть в ресторан, приходилось стоять в очереди. Так вот, из очереди мне доводилось видеть мойщика посуды. Он мыл посуду с утра до вечера, изо дня в день, и - могу поклясться - в одной и той же воде! которая становилась с каждым днем все гуще и жирнее.

Блюд в меню было немного, причем,  те же самые всю неделю. Чтобы быть точным, - три.

Бифштекс с яйцом, гуляш и то, что у них называлось "поджарка" - плавающие в жире куски сала. В качестве закуски помимо супа можно было получить кусок колбасы, соленую селедку, сыр и, как-то раз, икру. На завтрак я довольствовался кофе и яичницей с ветчиной,  в то время как русские начинали день с пары пива, супа и второго.

Крепкого спиртного не подавалось. Но помимо пива можно было заказать белое вино, русское шампанское и портвейн. Ну и, естественно, чай или кофе, которые крепко отдавали хлоркой. Пиво было из различных пивзаводов по дороге. Как-то Мадам отметила, что сегодня пиво особенно хорошее, поскольку оно приготовлено из волжской воды.

В ресторане было не так чисто и красиво, как в наших шведских, зато забавнее и, что важнее всего, дешевле. Впрочем, последнее замечание не обязательно.

Когда новый посетитель садился к столу, который только что покинул предыдущий, он получал не чистую скатерть, а  более чистую. Мадам и Сестрица изобрели гениальную систему: они переворачивали скатерть на другую сторону. Поскольку пятна на нижней стороне были не такими свежими и жирными, как на верхней, перевернутая скатерть всегда выглядела чище.

Я пришел к выводу, что наличие пятен было очень полезным, по крайней мере для меня в первые дни, когда я еще не выучил имеющиеся три блюда наизусть, а Мадам не могла найти англо-немецко-французское меню. По-русски читать я не умел, поэтому решал проблему, показывая пальцем на какое-нибудь пятно:
- Вот это я хочу в качестве закуски, - говорил я и тыкал пальцем в одно из пятен, - И этот суп выглядит неплохо, - и упирался пальцем в другое пятно, - А вот то, что правее супового пятна, подойдет в качестве второго  блюда.

IV. Как я узнавал время

Ежедневно  ровно в семь утра  нас будила музыка, грохотавшая из репродуктора. Ревела она целый день, за исключением тех моментов, когда что-то бормотали или декламировали. Хотя то, что музыка начиналась в семь часов, было только моей догадкой. Ни вечером, ни утром я не знал  точного времени.

Поезд-то шел на восток, и мы ежедневно попадали на новое время. Я имею в виду местное время. Дело в том, что поезд всю дорогу двигался по московскому времени. Станционные часы показывали тоже московское время, а вот ресторан открывался и закрывался  по местному времени. Чтобы успеть в ресторан к завтраку, я ориентировался по русскому господину, с которым делил купе: он-то должен был знать.

Но он ложился и вставал по новосибирскому времени, в которое мы еще не успели приехать. Я понял это, когда явился завтракать за час до открытия ресторана. Позже моим попутчиком стал господин, придерживающийся московского времени, в результате чего я завтракал в то время, когда все обедали.

Но постепенно я нашел великолепный способ определять местное время. В ресторане имелся шеф, который все время сидел в углу, выписывая какие-то цифры. У него была самая бысрорастущая в мире борода.

Вначале я думал, что он никогда не бреется, но затем обнаружил, что в семь утра он всегда   свежевыбрит. Я имею в виду семь утра по местному времени. В восемь на его подбородке проявлялась синеватая щетина. В двенадцать он выглядел так, как будто не брился  дня четыре. В шесть вечера он уже был украшен недельной бородкой, а к закрытию ресторана - в полдесятого - он обычно сидел и расчесывал шикарную бороду. То есть, мне нужно было только взглянуть на него, чтобы точно знать время.

Поезд делал остановки примерно каждый час. И каждый час сотни пассажиров устремлялись к базарчикам, где они запасались  хлебом, картошкой, яйцами, вареными курами и т.д. Рестораном пользовалось небольшое число пассажиров и то, в основном, для покупки выпивки. Ели они в купе.

Русские в поезде одеты кто во что горазд. Пожилые сутками не снимают пижам, молодежь натягивает тренировочные костюмы. Наиболее смелые разгуливают по перрону по пояс голыми. К моему великому сожалению, смелыми были только парни.

Кстати, о женщинах. Надя, которая оказалась Людмилой, после того, как ее выписали из больницы в Сан-Диего, провела несколько дней в Нью-Йорке и Вашингтоне, где она не преминула обзавестись новой одеждой. Она редко показывалась из своего купе, но стоило поезду остановиться на крупной станции, как она первая сходила на перрон, и каждый раз в другом наряде. Она прогуливалась с павлиньей гордостью, вызывая жгучую зависть у всех, кому не посчастливилось заболеть в капиталистической стране.

За исключением Людмилы, на всех станциях в глаза бросался только портрет Ленина. Великий вождь пролетариата был вездесущ. Он красовался на плакатах, был отлит в бронзе, высечен в мраморе,  являлся в виде дешевых гипсовых слепков, но если  форма иногда и менялась, то содержание - никогда. Что касается художественной ценности этих произведений искусства, то она была крайне жалкой.

Это просто удивительно, до чего убого выглядело большинство русских плакатов.  Они были просто неумело нарисованы. Чтобы не говорить уже о политическом содержании. Своей наивностью они могли только рассмешить. А посеребрянные фигуры спортсменов! Они встречались на станциях  с не меньшей назойливостью, чем Ленин.  Мы проезжали мимо теннисистов, конькобежцев, хокеистов и футболистов...

Не советую иностранцам пытаться фотографировать на станциях. Наверное, на некоторых вывешено объявление о фотозапрете, на других,  возможно, и не имеют ничего против, если человек сделает один-два снимка. Но нельзя быть уверенным заранее, что у вас не попытаются отобрать аппарат.

У меня по такому случаю состоялась длиннейшая беседа с мужчиной в форме, прежде чем мне посчастливилось убедить его,  что на фото, которое я только что сделал, будет изображен вовсе не секретный вокзал, а мои друзья. Внутри поезда фотографирование тоже не поощряется. Как-то я прихватил камеру в ресторан, но едва успел  достать ее, как ко мне ринулся шеф, тот самый, со скоростной бородой. Он с ужасом кричал:
- Нет фото! Нет фото!
Я указал на Юрана и Биргитту и  торжественно пообещал:
- Портрет друзей - да, портрет бифштекса - нет!
Тогда он сдался.

Poul Stroyer
[Dagens Nuheter. Перевод Ирины Сироты]

Читать дальше